Верю? Не верю?

У меня есть сотрудница, о которой остальные коллеги ничего хорошего не рассказывают. Я не люблю слушать сплетни, но коллектив маленький (к тому же женский и очень разговорчивый), постоянно приходится слышать, что у кого происходит. Про Нину говорят, что она держится в организации только потому, что её жалеют из-за детей (она мать-одиночка), но детям она нужного внимания не уделяет. У всех коллег постоянно выпрашивает деньги, возвращает крайне редко, тратит неизвестно на что, но судя по тому, как она выглядит… В общем, никогда не хотелось мне вслушиваться в такие пересуды, и я их обрывала, а лично с Ниной я сталкивалась очень редко. «По крайней мере, мне она ничего не сделала», — отвечала я, когда мне в очередной раз кто-нибудь на неё жаловался. «Ну конечно, она ведь знает, что тебе о больной матери заботиться нужно, — отвечали мне, — не хватало, чтобы она и на тебя наседала»…

Мама у меня давно болела. Я у неё была поздний, единственный и трудно давшийся ребёнок, в детстве она все время со мной возилась, а со временем мы поменялись ролями… Когда мама умерла, мне тут же доложили, что Нина единственная из сотрудников не «скинулась». Но вы ведь понимаете, настолько мне было не до подобной информации?!

Однажды утром Нина, смущаясь, подошла ко мне и сказала, что ей нужно со мной поговорить, но она робеет. Может, мы могли бы немного посидеть в кафе? Я пожала плечами и встала. Мы спустились в кафешку и заказали по чашке чая. Нина явно нервничала, все время теребила салфетку, запиналась. Сначала она жаловалась, как её не любят, не понимают, презирают и ущемляют в этом коллективе. «Наверное, и вам про меня дурное рассказывают». Я сказала, что не слушаю. Нина через стол схватила меня за руку, сжала её и стала горячо уверять, как она ценит мою чуткость и деликатность. Что я единственный человек, который не участвует в травле. Мне было не очень приятно, честно говоря. «Сейчас денег станет просить», — подумала я.

И не ошиблась. Нина перешла к рассказу о своей тяжёлой жизни. О детях-сиротах. О том, что у неё тоже (она подчеркнула это слово) больная мама. О том, что помощи ей ждать неоткуда. По пути расплакалась и совсем расклеилась, стала рассказывать полу бессвязно… Я пыталась как-то её успокаивать. Денег ей требовалось достаточно много. Я уж не поняла за всхлипами, на чьё именно здоровье — её, детей или мамы.

«О, и тебя уже начала обрабатывать, — моментально отреагировали на моё возвращение в отделе. — Оно и понятно: как только узнала, что теперь и у тебя можно выпросить.» Я не выдержала и прикрикнула, чтобы меня оставили в покое со своими сведениями и нравоучениями. Мне и так было страшно неприятно. С одной стороны, заплаканная, жалкая Нина вызывала живое сочувствие. Но на душе, кроме этого, было что-то противное, какое-то скользкое. Как будто меня обработали своими прибаутками цыгане, что ли.

Ничего конкретного я не пообещала, но Нина каждый день так смотрит на меня при встрече. Как побитая собака, которую поманили за собой, а потом оттолкнули. Такое нехорошее ощущение у меня на душе! Я знаю, насколько недружелюбные и злоязычные тётки у нас в организации, слушать их и присоединяться к ним — никакого желания. Мне совершенно не хочется проводить расследования, чтобы разузнавать её истинные обстоятельства. И денег не то чтобы жутко жалко. Но не оставляет меня и чувство, что передо мной был разыгран театр одного актёра с холодным расчётом на то, что я расчувствуюсь. Некомфортно чувствовать себя обманутой.

Но можно ли вообще распознать степень искренности человека? Тем более, по таким смутным параметрам, как собственное «шестое чувство»? Может, я такую доморощенную психологию развела исключительно из чёрствости, скупости и неспособности к сопереживанию и помощи?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.